November 25th, 2017

Сюрреализм, усы и иконы

Смотрел «Любовь и голуби» много раз, но на интерьер Раисы Захаровны как-то особо внимания не обращал, а он очень интересный.
Внезапный портрет Буденного рядом с какой-то несоветской живописью и иконки под ними на стене.



И неожиданно иудейский Василий )



Collapse )

(no subject)

«Я думаю, что длительная столетняя демократическая война ХХ века есть война за торжество цивилизации без христианства. Цивилизация утвердила языческое искусство и власть идолов, привыкла к жертвоприношениям и роскоши. Христианство осталось забытым эпизодом, а христианский философ выглядит сегодня в еще большей степени безумным, нежели полтораста лет назад. Иными словами, человечество искало пути и возможности построения всеобщей цивилизации в обход Града Божьего - и нашло».

Максим Кантор. Лишний человек среди лишних людей. Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) / Литературная матрица. Учебник, написанный писателями.

Непостижимое определение рока

«Параллельно с переводами Сухово-Кобылин разрабатывал собственную философскую систему, каковую называл «неогегелизмом», или учением Всемира. Мыслительная попытка была вселенского масштаба, что опять же характерно именно для российских любомудров. Если уж мыслить, то по большому счету, обустраивая в своем мозгу Вселенную и забираясь в далекое будущее. При этом прилежным продолжателем Гегеля Сухово-Кобылин не стал, более того, он даже критиковал своего кумира. Не понял, дескать, по-настоящему великий Георг Вильгельм Фридрих задачи рода человеческого; а почему? Потому что Дарвина не читал! А вот Александр Васильевич читал основоположника эволюционной теории, и эта теория (в частности, книга «Происхождение человека и половой подбор», 1871) серьезно перепахала его сознание. Сухово-Кобылин утвердился в мысли, что эволюция имеет восходящий характер, и даже разработал собственную теорию трехмоментного развития человечества. Первая стадия - земная (теллургическая), вторая - солнечная (солярная), третья - звездная (сидерическая). Иначе говоря, вначале мы топчемся по матушке Земле, затем дорастаем до возможности освоения всего околосолнечного пространства, а далее овладеваем всем звездным миром, всей Вселенной.
<...> По замыслу автора, был необходим колоссальный эволюионный рывок типа духовной мутации хомо сапиенса. Вроде как человек просветляется, по ходу освобождаясь от унизительной плотской зависимости и уничтожая физические оковы. Организм тогда и не организм уже, а некое «эфирное» образование, которому под силу хоть на Луну, хоть на Альфа Центавра. Все это, правда, существовало не в виде какой-то стройной и внятно изложенной теории, а имело вид фрагментов, набросков, вариантов, которые требовалось собрать в единое целое.
<...> Под самый конец XIX века, в декабре 1899 года родовое имение в селе Кобылинка внезапно охватил пожар. И в нем сгорели почти все переводы и большая часть его оригинального философского труда. Как художественно выразился сам автор, многолетняя работа была уничтожена «непостижимым определением рока».

Владимир Шпаков. Странная судьба. Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817-1903) / Литературная матрица. Учебник, написанный писателями.

Петербургский мальчик - предшественник уренгойского

«Гаршин - не Толстой, и герой его не Андрей Болконский: высокое небо не пробуждает в нем отрешенности от всего земного.
«Солнце жжет. Я открываю глаза, вижу те же кусты, то же небо, только при дневном освещении. А вот и мой сосед. Да, это - турок, труп. Какой огромный! Я узнаю его, это тот самый...
Передо мною лежит убитый мною человек. За что я его убил?
Он лежит здесь мертвый, окровавленный. Зачем судьба пригнала его сюда? Кто он? Быт может, и у него, как у меня, есть старая мать. Долго она будет по вечерам сидеть у дверей своей убогой мазанки, да поглядывать на далекий север: не идет ли ее ненаглядный сын, ее работник и кормилец?...
А я? И я также... Я бы даже поменялся с ним. Как он счастлив: он не слышит ничего, не чувствует боли от ран, ни смертельной тоски, ни жажды... Штык вошел ему прямо в сердце... Вот на мундире большая черная дыра; вокруг нее кровь. Это сделал я.
Я не хотел этого. Я не хотел зла никому, когда шел драться. Мысль о том, что и мне придется убивать людей, как-то уходила от меня. Я представлял себе только, как я буду подставлять свою грудь под пули. И я пошел и подставил.
Ну и что же? Глупец, глупец! А этот несчастный феллах (на нем египетский мундир) - он виноват еще меньше. Прежде чем их посадили, как сельдей в бочку, на пароход и повезли в Константинополь, он и не слышал ни о России, ни о Болгарии. Ему велели идти, он и пошел. Если бы он не пошел, его стали бы бить палками, а то, быть может, какой-нибудь паша всадил бы в него пулю из револьвера. Он шел длинным, трудным походом от Стамбула до Рущука. Мы напали, он защищался. Но видя, что мы, страшные люди, не боящиеся его патентованной английской винтовки Пибоди и Мартини, все лезем и лезем вперед, он пришел в ужас. Когда он хотел уйти, какой-то маленький человечек, которого он мог бы убить одним ударом своего черного кулака, подскочил и воткнул ему штык в серде.
Чем же он виноват?
И чем виноват я, хотя я и убил его?»

Александр Мелихов. Высокая болезнь. Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888) / Литературная матрица. Учебник, написанный писателями.