Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Мажоры

«Светлана [Осинская] описывает себя как испорченную, избалованную девочку — отчасти потому, что такой она (оглядываясь из другого мира) помнила жизнь своего круга, отчасти потому, «что родители больше всех любили Валю, невольно выделяли его, и мама, зная, что я это понимаю, и чувствуя собственную несправедливость, старалась компенсировать ее тем, что давала мне все, что я хочу». Она любила сладости и дорогие игрушки, ездила из Барвихи в школу на папиной машине, приносила диковинные заграничные краски на уроки рисования и была уверена, «что все люди передвигаются на машинах, а общественный транспорт существует для развлечения».
Collapse )

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Детство счастливое


«Номенклатурные семьи принадлежали разным племенным традициям с разными системами родства, разделения труда, расселения и наследования, но внутри Дома почти все тяготели к дворянской модели, почерпнутой из русской литературы золотого века (аристократической, а не буржуазной, в отличие от большинства западноевропейских аналогов): далекий или отсутствующий отец, внушающий восхищение и страх; менее далекая и реже отсутствующая мать, внушающая чуть меньше восхищения и страха; более или менее жалкая немецкая гувернантка; более или менее презираемый учитель музыки и горячо любимая няня, которая воспитывала детей, пока не приходило время смотреть «Синюю птицу» и идти в школу.

Collapse )

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Лысеющий спаситель

«Ответственным хранителем» литературного наследия Ленина был Аросев (он же отправил сердце Ленина в Мавзолей, а мозг — в специальную Лабораторию по изучению мозга В.И. Ленина). В обязанности Аросева входили каталогизация текстов и составление биографического календаря, но его главным вкладом в лениниану стала книга «О Владимире Ильиче», вышедшая в 1926 году.

Книга состоит из нескольких эпизодов. В первом два мальчика бегут наперегонки. Невысокий светлоголовый мальчик побеждает и покупает трех птиц в клетке. Оба бегут к месту под названием «Золотой венец», чтобы выпустить их на волю, но одна из птиц больна и не может летать. «Теперь уже высокий бежал вперед, так как хотел поскорее разделаться с птицей, а светлоголовый все отставал, все дул на птичку, гладил ее. Все не хотел с ней расставаться».

В следующей сцене светлоголовый мальчик превратился в рыжеватого студента «с той особой понятливостью в лице, какой бывают отмечены дети, развитые не по годам, но вместе с тем не потерявшие своей физической свежести». Когда его арестовывают за организацию студенческой демонстрации, один из его товарищей спрашивает, что он собирается делать после тюрьмы.
- А мне что же? - сказал он, покосившись слегка на угол камеры, — мне что, моя дорога указана моим старшим братом.
Сказал он тихо, а все будто вздрогнули. Переглянулись и замолчали.
-Так это ваш брат? — спросил кто-то тихо, словно неверующий Фома вложил персты свои в свежие раны.
Рыжеватый студент, уткнувшись в коленки, оставил вопрос без ответа.

Несколько лет спустя лысеющий юноша читает «Ткачей» Гауптмана перед кружком учеников. После чтения к нему подходит рабочий по фамилии Григорьев и начинает расспрашивать об адресах собраний. Юноша поднимает на него глаза.
И момент смотрел на Григорьева цепким взглядом, словно что-то глубокое вспоминал. А Григорьев не мог ему смотреть в глаза.
Так же не мог смотреть в глаза учителю, не на петербургской, а на иерусалимской тайной вечере Иуда, когда учитель сказал:
- Один из вас предаст меня».

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Усталые, раскрасневшиеся, веселые и шумные



«Политические мероприятия не разрешались, но зимой, по словам Иванова, стекла в окнах «покрывались толстым слоем льда. С улицы нельзя было увидеть, что делается в доме, а из дома не видно было, что происходит на улице. Только свет керосиновой лампы пробивался сквозь промерзшие стекла... Собирались ссыльные большевики в небольшой комнате, обстановка которой не предвещала лекции или доклада. На столе стоял чайник с горячим чаем, Валентина Сергушева разливала его в кружки, а у стола в непринужденных позах сидели гости. Некоторые, впрочем, лежали на оленьих шкурах, брошенных на пол неподалеку от железной печки, в которой горели кедровые дрова. В полумраке комнаты едва виднелись лица собравшихся».
После лекций ходили гулять. Любимым занятием было пение, а любимыми песнями — «боевые гимны революционного пролетариата той поры».

Нередко во время прогулки начиналась веселая, шумная возня, порою перераставшая в нешуточные сражения. С азартом швырялись снежками, валили друг друга в сугробы, и плохо приходилось тому, кто зазевается, не увернется вовремя от ловкого удара противника. Инициатором и заводилой наших забав и сражений обычно оказывался Яков Михайлович. Он с таким азартом наступал на противника... что тот непременно оказывался втиснутым в сугроб, а сидевший на поверженном противнике Свердлов сыпал ему за шиворот полные пригоршни снега.

- Пошли чаи гонять! — громко провозглашал Яков Михайлович, и, усталые, раскрасневшиеся, веселые и шумные, мы возвращались всей компанией к нам. Тут все брались за работу: кто ставил самовар, кто доставал посуду, кто накрывал на стол. Начиналось чаепитие. И снова текла веселая, непринужденная беседа, а в соседней комнате давно уже крепко спали привыкшие к любому шуму Андрей и Верушка. Часам к девяти-десяти все отправлялись по домам, а Яков Михайлович садился за работу. Теперь, поздним вечером и ночью, для него наступала самая напряженная часть суток. Не менее четырех-пяти часов он сидел над книгами и материалами. Читал, конспектировал, делал выписки и заметки, писал. Ложился он не раньше часа-двух ночи, а в шесть-семь часов утра уже снова был на ногах».

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Тюрьма мне сразу понравилась

«Местом, где студенты и рабочие встречались под одной крышей — чтобы слиться в «партии» и освободиться от «болота», — была тюрьма. Студенты закаляли свой дух, рабочие обретали сознательность, и все учились жить вместе и на равных. Аросева впервые арестовали в 1909 году, когда он учился в реальном училище.

Тюрьма мне сразу понравилась: все в ней было деловито и серьезно, все как-то поставлено по-столичному. Когда на фоне тюремного коридора в то время, когда вели меня в камеру, я заметил свою немного сутулую тень, я проникся уважением к самому себе. Зет, шествовавший рядом со мною, был также весел, словно шел не в тюрьму, а по крайней мере на желанную свадьбу. Он толкал меня в локоть и любопытствовал, вместе или не вместе посадят нас. Посадили вместе, в общую камеру, где уже было восемь человек студентов. Двое из них оказались наши знакомые эсеры. Все похоже было скорее на какую-то веселую студенческую вечеринку, чем на камеру. Книги, книги, тетради с записями, куски колбасы по длинному деревянному столу, жестяные чайники, кружки, хохот, остроты, дискуссии, игра в шахматы.

Заключенные гуляли, «словно в кулуарах университета», играли в чехарду во дворе и соблюдали тишину перед отбоем, «чтоб дать возможность желающим читать и писать». Согласно одному из сокамерников Якова Свердлова по екатеринбургской тюрьме в 1907 году:

Целый день камеры нашего коридора были открыты, и заключенные могли свободно ходить из камеры в камеру, заниматься играми, петь песни, слушать доклады, вести диспуты. Но все это регламентировалось «конституцией», то есть соблюдался большой порядок, за которым наблюдали выбранные политическими заключенными старосты камер. Были определенные часы тишины и групповых прогулок во дворе. [...] В нашей камере всегда было людно. В те дни в тюрьме сидели в большинстве социал-демократы, но были эсеры и анархисты. Часто приходили в нашу камеру из других камер, чтобы послушать Я. М. Свердлова.

Свердлов знал, а Аросев узнал довольно скоро, что «положение в тюрьме - лишь прямое отражение соотношения сил борющихся на воле». Многое зависело от места, времени, приговора, надзирателя и социального статуса заключенного. Орехов (бывший пастух, выливший кипящие щи на голову владельца ящичной мастерской) описывает «вывертывание рук», «посадку в мешок», кормление «тертым мелким растворенным стеклом», а также эпизод, когда «от одного удара лежал около восьми часов без памяти, который был нанесен в голову». Донской казак Валентин Трифонов носил в тюрьме зимнее пальто, чтобы смягчать удары надзирателей. По словам его сына Юрия, «каторжане непрерывно против чего-то протестовали: против того, что начальство обращалось к ним на ты, против требования тюремщиков приветствовать их словами «здравия желаю» и снимать шапки, против телесных наказаний, против насильственной стрижки волос, против «подаванцев» то есть подававших прошения с просьбой о помиловании и снижении сроков».

Регулярно происходили мятежи, побеги, самоубийства и казни. Аросев играл в чехарду или спорил о роли личности в истории, когда «приводили из суда товарища, приговоренного к смертной казни, и мы знали, что не сегодня завтра поведут его ночью на наш двор, недалеко от того места, где мы гуляем днем, и повесят, и товарища больше не станет».

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Плохой преподаватель



"Дальше по набережной, напротив Кремля, располагалось Мариинское женское училище, призванное «способности учащихся употреблять не только для образования ума, но и для образования сердца и характера». Образование сердца происходило в музыкальных классах на первом этаже, между столовой и канцелярией. С 1894 по 1906 год теорию музыки преподавал Сергей Рахманинов, зарабатывавший таким образом освобождение от воинской повинности. По словам одной из его учениц, входя в класс, Рахманинов, которому тогда было 23 года, «садился за стол, нередко вынимал носовой платок, долго вытирал им лицо, затем, опустив голову на пальцы рук,вызывал ученицу, иногда не поднимая головы и не глядя на нее, спрашивал урок».

Однажды утром он рассердился на кого-то из учениц и ушел с урока домой, но вскоре пожалел об этом и написал директору записку: «Я вообще плохой преподаватель, а сегодня еще был к тому же непростительно зол, но если бы знал, что за мою злость ученицы будут расплачиваться, я бы не позволил себе этого». В качестве покаяния он написал Шесть хоров для женских или детских голосов с фортепиано (Ор. 15) и принял участие в нескольких ученических концертах".

Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

(no subject)

"Извините за зодержку" - пишет человек 1958-го года рождения.
И это не единичный случай, когда люди, закончившие школу в благословенные брежневские времена, пишут с чудовищными по нелепости своей грамматическими и орфографическими ошибками.
Читаешь это, слышишь про поголовное искоренение безграмотности советской властью, самую читающую страну и лучшее в мире образование, и остается только руками разводить в недоумении...

Важное

Клим Жуков в разборе фильма Дудя о Колыме пишет:

"«(2-33) ВЦИОМ провел социологическое исследование, результаты которого привели нас в ступор. Почти половина молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет никогда не слышала о Сталинских репрессиях».


Кстати, это отличная проверка ветром истории. В головах жертв ЕГЭ остаются только реально важные события. Реально важные, важность которых от идеологической нагрузки мало зависит. Следовательно, репрессии не являются чем-то достойным запоминания".

Следовательно, репрессии не являются чем-то, достойным запоминания.
Но так же, следовательно, не являются достойным запоминания ни операция "Багратион", ни Курская дуга, ни Карбышев.
Интересно получается.

Молодая шпана

«На протяжении всей своей карьеры Маяковский общался с читателями не только на страницах книг, но и с эстрады. Он просто не мог жить без живого общения с публикой. Однако не слишком поддатливые и зачастую неотесанные советские слушатели существенно отличались от буржуазной публики 191О-х годов, которая позволяла наглому футуристу злословить в свой адрес и чьи нападки он с легкостью парировал. Изменились и поэт и публика, о чем Маяковский говорил на выступлении в Доме комсомола Красной Пресни 25 марта: "Дело < . . . > в том, что старый чтец, старый слушатель, который был в салонах (преимущественно барышни слушали да молодые люди) , этот чтец навсегда умер, и только рабочая аудитория, только пролетарско-крестьянские массы, те, кто строит социализм и хочет распространять его на весь мир, только они должны стать действительными чтецами, и поэтом этих людей должен быть я"
Однако "пролетарско-крестьянские массы" было трудно убедить в том, что первым советским поэтом должен быть именно Маяковский, а нападать на него в печати или на выступлениях к концу двадцатых годов стало своего рода спортом. Гегемонические претензии Маяковского на место главного советского поэта легко делали его жертвой издевок и насмешек. Однажды к нему подошел молодой человек и сказал: "Маяковский, из истории известно, что все хорошие поэты скверно кончали: или их убивали, или они сами. . . Когда же вы застрелитесь?" Маяковский вздрогнул и медленно ответил: "Если дураки будут часто спрашивать об этом, то лучше уж застрелиться..."
Collapse )

Бенгт Янгфельдт «Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг»

"Беда, коль пироги начнет печи сапожник..."



"Ведь Андрей Рублев тоже никаких икон не писал и не рисовал. Андрей Рублев рисовать не мог, не умел. Если бы он попытался что-нибудь нарисовать, то, вероятно, у него получилось бы то же самое, что получилось у Остапа Бендера, когда он изображал сеятеля. Просто не было никаких школ, которые учили бы мастерству рисунка. Он умел только раскрашивать по предложенному канону. И всегда на иконах остаются вот эти вот, грубо говоря, черточки, под определенным углом хорошо видны эти росчерки, эти процарапки, которые очень хорошо видны под определенным углом под краской.
......
Я не знаю, что касается фресок и икон, если мы внимательно посмотрим на то самое изображение, где какие-то существа с дамскими лицами, такими сосископодобными пальцами и криво нарисованной чашкой посередине… Мы будем вынуждены признать, что скорее всего этот человек не умел рисовать, да и не должен был уметь, потому что на тот момент никаких школ не было. А что касается фресок…
....
Нет, вы плохо знаете, друг мой Оля, извините за это хамство, но вы немножко слабо знаете вопрос, потому что единственное, на что он решился, это, по-моему, на омофоре одного из так называемых ангелов начертить две полосочки, а не одну. Я имею в виду кантик. А во всем остальном – это слепое подражание, слепое следование канону, да и не мог он сделать по-другому, его немедленно бы просто забили бы или сожгли."

Александр Невзоров на "Эхе Москвы"